И. Н. Данилевский в свое время Ф. Шлейермахер сформулировал принцип строгого разделения




Скачать 456.86 Kb.
НазваниеИ. Н. Данилевский в свое время Ф. Шлейермахер сформулировал принцип строгого разделения
страница2/4
Дата27.01.2013
Размер456.86 Kb.
ТипДокументы
1   2   3   4
интегральной перспективы, поиски того, что составляет основу единства разнообразных текстов в рамках свода, что делает их участниками единой работы»36.

Такой перспективой для летописных текстов, по мнению С.Я. Сендеровича (с которым в данном случае трудно не согласиться), является Священное Писание: первый летописец, «как и всякий средневековый писатель, — экзегет». «Его источники: во-первых, Священная История, во-вторых, греческие хронографы» (при этом, правда, не поясняется, почему экзегетика должна быть так тесно связана с греческой хронографией). «Его задача заключается в том, чтобы события жизни его собственного народа подключить к универсальной, то есть христианской истории, таким образом подключить ее к историографической традиции, извлечь из области внеисторического бытия и баснословия и, собственно, сделать историей». «Чтобы стать летописцами, они [«зачинатели русского летописания»] должны прежде всего быть теологами и историософами»37. «Те источники, по которым они учились тому, что такое история, — это доступные им книги Священной Истории евреев или отрывки из них, Толковые Пророчества отцов церкви и греческие хроники и хронографы, передающие Священную Историю и ее продолжение, а также Деяния и Послания апостолов, где толкуются проблемы подключения к истории новой ее ветви. В этом же ряду находится и традиция апостолов славян Кирилла и Мефодия. Во всех этих источниках историософия и историография предстают как истолкование событий на основе Священного Писания, то есть в качестве экзегезы». «Тут нельзя не быть теологом», — заключает С.Я. Сендерович38.

Приведенные рассуждения, безусловно, логичны и по сути, скорее всего, правильны. Настораживает, однако, вполне ощутимый априоризм предлагаемого подхода. Подобно тому, как в советский период летописец «не должен был быть» «церковником» (даже если он, вне всякого сомнения, был монахом)39, теперь — он просто обязан («не может не») быть «теологом». Между тем, и это предположение (как и предыдущее) сначала надо доказать. Иначе оно выглядит ничуть не лучше позиции, критикуемой С.Я. Сендеровичем. К тому же, круг чтения летописца и его актуального читателя (на которого изначально ориентировался текст летописи) должен быть определен более точно. Мало того, необходимо выяснить (и, опять-таки, доказать), что из доступной им литературы они читали — да еще и понять, как читали: что из нее «вычитывали» и как это «вычитанное» понимали40.

Поэтому «интертекстуальный»41 поворот, провозглашаемый и пропагандируемый С.Я. Сендеровичем (при том, что он — в плане ментальных структур — представляется в принципе более корректным, чем подход к летописанию и летописцу, скажем, Д.С. Лихачева42), оказывается столь «тотальным», что методически проигрывает традиционному «шахматовскому» (по существу — текстологическому) подходу. Предлагаемый же исследователем «нативистский план» Повести временных лет представляется не более чем очередной спекуляцией (хотя и достаточно остроумной)43.

До тех пор, пока не будут предложены принципы редукции подобных методологических оснований в конкретную методику, позволяющую получать верифицируемые результаты, «контекстуальный» или «интертекстуальный» подход (при всей его соблазнительности) не может конкурировать с методом А.А. Шахматова. А всякая попытка разработки подобной методики, видимо, неизбежно — поскольку единственной реальностью, непосредственно доступной историку, были и остаются тексты — заставит вновь обратиться к текстологии: единственной дисциплине, результаты которой так или иначе можно проверить.

Вопрос, судя по всему, лишь в том, что понимать под текстологией.

Видимо, настало время поставить вопрос о пределах использования филологической текстологии и разработке текстологии источниковедческой, которая отличается от первой целями и функциями. Подобно ей, она будет продолжать заниматься установлением (в специальном смысле этого термина) текстов и их генеалогией, выявлением пропусков и вставок, а также выявлять источники, на которые опирались авторы и редакторы анализируемого произведения. В то же время, в отличие от текстологии филологической, основная цель ее, видимо, должна состоять не в определении «канонического» текста или «последней воли автора» (что необходимо литературоведам для подготовки публикации данного произведения44), а в реконструкции генеалогии текста источника как таковой.

Впрочем, такая постановка вопроса не нова. Еще в 1966 г. С.Н. Азбелев дал определение «исторической» текстологии: «Текстология — вспомогательная историческая дисциплина, устанавливающая генетические взаимоотношения текстов путем сравнительно-исторического изучения их»45. И дело здесь не в том, «лучшее» это «определение текстологии»46, нежели то, что дал Д.С. Лихачев, или нет. Азбелев просто предложил определение другой текстологии — той, которая в большей степени волнует историков («вспомогательной исторической дисциплины»), а не филологов.

Традиционный текстологический анализ опирается на признание текста летописи произведением (при всех оговорках и условностях применения этого термина по отношению к древнерусскому источнику вообще и летописи в частности47). Именно такое признание — осознается это или нет — лежит в основе шахматовской методики изучения текстов48. В таком виде — как завершенный на некотором этапе текст — летопись стала объектом структурного анализа, одним из воплощений которого и является анализ текстологический.

Между тем, любое древнерусское произведение практически всегда предстает перед исследователем в нескольких вариантах, не совпадающих в точности друг с другом. Такая вариативность обычно трактуется как последовательные, не всегда намеренные изменения текста, связанные с его многократным переписыванием. Однако точно на таких же основаниях вполне можно полагать, что перед нами — определенная последовательность своеобразных черновиков текста произведения, ни один из которых не претендовал на «каноничность». Каждое изменение в предшествующем тексте — еще один «авторский» вариант, «проба пера»49. Каждое дополнение или, напротив, сокращение текста вполне сопоставимо с той работой, которую современный нам автор ведет над своей рукописью. В летописании эта черта древнерусской литературы проступает, пожалуй, наиболее наглядно50. Предельно четко эту особенность летописания сформулировал Д.С. Лихачев: «История вплоть до XVI в. не имела для русских людей законченных периодов, а всегда продолжалась современностью», поэтому «летопись фактически не имеет конца; ее конец в постоянно ускользающем и продолжающемся настоящем»51.

Такая постановка вопроса позволяет вновь — после А.А. Шахматова — уйти (на время) от восприятия летописного свода как законченного текста. Для этого достаточно признать, что любой список не дает нам полного представления о летописи как о произведении в полном смысле слова. Он — лишь набросок, черновик, правка промежуточного текста, отличный от того вида, в котором летопись должна была предстать перед своим основным, окончательным Читателем. Подобный взгляд на летописание позволяет использовать для его исследования постструктуралистскую методологию, на которой, в частности, и базируются методы генетической критики, разрабатываемой во Франции в течение последних тридцати лет52.

По определению одного из создателей этого направления, «противостоя текстовой закрытости и неподвижности структурализма, от которого она, однако, унаследовала методы анализа и размышления о текстуальности, вступая в спор с рецептивной эстетикой, которая занимается восприятием текстов, а не их созданием, генетическая критика принесла с собою новый взгляд на литературу. Ее предмет — литературные рукописи, в той мере, в какой они содержат следы развития, становления текста. Ее метод — обнажение плоти и процесса письма, а также построение целой серии гипотез о самой письменной деятельности. Ее цель: описать литературу как делание, деятельность, движение»53. Генетические критики на основании анализа «видимых следов действия творческого механизма» — максимально доступного исследователю числа рукописей произведения, «разложенных в определенном порядке», — пытаются реконструировать «предысторию» текста54. От конкретной рукописи — «застывшего, изолированного, зачастую прерывистого следа пишущей руки» — генетический критик «мысленно переходит к повторяющимся операциям, из которых состоит процесс письма — написать, добавить, вычеркнуть, заменить, переставить местами. В свою очередь, размышления об операциях приводят генетического критика к гипотезам о той ментальной деятельности, которая за ними скрывается». Следуя этим путем, генетический критик «строит предположения о путях развития письма и об особенностях того творческого процесса, который Пруст, вслед за Леонардо да Винчи, назвал cosa mentale [умственная вещь — ит.]»55.

Правда, генетические критики неоднократно подчеркивали, что предпочитают иметь дело «с рукописями современных писателей». И это предпочтение вполне объяснимо: «мы имеем в виду литературу совершенно определенного рода, — уточняют они, — литературу современную, такую литературу, которая предполагает рефлексию текста над самим собой (текст и рукопись содержат следы этой рефлексии, следы становления письма) и трансгрессию (в рукописи сталкиваются тяга к воспроизводству уже добытого знания и всплески творческой энергии). В другие литературные эпохи предпосылки были иными»56. Однако это временнóе ограничение в случае с летописями не срабатывает, поскольку летописеведы, как мы уже отмечали, подобно генетическим критикам, исследуют «процессы, не имеющие конца»57.

Генетическая критика основывается на данных и методах классической текстологии, — но не ограничивается ими. Последовательные этапы развития текста, установленные текстологически, становятся основой генетического досье58: подборки последовательных вариантов, «выписок» цитат, сокращений, дополнений и вообще любой правки «исходного» текста. Причем это досье всегда будет заведомо неполным59, поскольку значительная часть его утрачена по разным причинам (и, прежде всего, потому, что никто не собирался хранить его). На основе генетического досье воссоздается авантекст произведения60 — «его новое синтетическое прочтение, реконструирующее последовательность генезиса»61. По сути, авантекст представляет собой реконструкцию генезиса текста источника. Важным элементом этого процесса воссоздания логики формирования текста является постоянная проверка того, подтверждается ли рабочая гипотеза исследователя на всем пространстве авантекста или лишь в отдельных его частях.

Таким образом, генетические критики, восстанавливающие авантекст, фактически решают ту задачу, которую Ф. Шлейермахер называл собственно пониманием: реконструировать сам процесс репрезентации образа, формулирования мысли, скрытых в готовом тексте, с которым имеет дело интерпретатор62. Тем самым генетическая критика закрывает лакуну, отмеченную нами, — между классической текстологией (которая идет от списка к тексту, а от него — к произведению) и источниковедением (которое движется параллельно текстологическому анализу, но не совпадает с ним: от критики текста источника к его интерпретации, завершающейся исторической реконструкцией). Связующим звеном в этой цепи и оказывается генетическая критика. Основываясь на результатах текстологических наблюдений, она гипотетически реконструирует сам процесс создания текста, двигаясь от его внешней формы к форме внутренней, а от нее (учитывая память контекста тех выписок и цитат, которые дополняют и развивают исходный текст, либо его вычеркнутых фрагментов) — к реконструкции самого образа события, реальности стоящей за текстом источника.

Именно на генетическом (а не на собственно текстологическом) уровне становится возможной реконструкция общей характеристики и замысла произведения, что, как уже отмечалось, является необходимым предварительным условием использования его в качестве исторического источника.

Важной особенностью трактовки текста, предлагаемой на основании генетической критики, является то, что она принципиально верифицируема. В случае несогласия с ней, исследователь должен предложить свой вариант генетического досье и, соответственно, свой авантекст источника.

Кроме того, в результате такого анализа яснее становится авторский замысел — основной фильтр, сквозь который автор источника «просеивает» всю информацию, которую он получает извне. Именно этот замысел и определяет, скажем, набор и порядок изложения известий в летописи. Мало того, он в значительной степени определяет и форму изложения, поскольку ориентирует автора (редактора) на определенные литературные параллели. При генетическом анализе «литературный этикет» превращается в содержательную форму (если литературоведов интересует, так сказать, психология литературной формы, то историка — психология ее содержания). А между «зернами гипертекста», коими представляются вставные цитаты и промежуточные варианты описания, восстанавливаются связи, «которые их соединяют и которые трансформируют “набор” текстовых фрагментов в динамическую сеть, порождающую смысл»63.

Анализ имманентного развития смысловых структур и потенций каждого сюжета или сообщения — наряду с контекстуальным анализом цитат, которые использует (не может не использовать при общем центонно-парафразном — компилятивном — способе создания древнерусского текста) автор в своих описаниях, — позволяет добраться до общего смысла, понимания текста источника. Подобная методика, кажется, ближе всего стоит к тому, что Жак Деррида называет деконструкцией текста (хотя и не полностью с ней совпадает): «разборка концептуальных оппозиций, поиск “апорий”, моментов напряженности между логикой и риторикой, между тем, что текст “хочет сказать”, и тем, что он “принужден говорить”»64.

Такой подход, однако, несколько меняет перспективу дальнейших исторических исследований. В случае его использования изложение невольно переходит из плоскости описаний того, «как это было на самом деле», в плоскость реконструкций, которые будут рассказывать о том, кем себя считали авторы (редакторы) и читатели изучаемых источников, как они представляли свои сообщества, из-за чего и почему они вступали в конфликты, как они оценивали результаты происходящего, и т.п. вопросы. Это будут исследования, в центре внимания которых будет стоять то, что сейчас часто называют модным словечком дискурс, в том значении его, который имел в виду М. Фуко, писавший: «дискурс — а этому не перестает учить нас история — это не просто то, через что являют себя миру битвы и системы подчинения, но и то, ради чего сражаются, то чем сражаются, власть, которой стремятся завладеть»65.

В то же время, такой подход не исключает традиционных взглядов на изучение исторических источников и создание исторических реконструкций. Он лишь дополняет их, открывая те стороны источника (и самой жизни его автора и читателей), которые прежде были недоступны. Необходимо лишь достаточно строго различать наши представления о том, что и как происходило в прошлом, и то, как все это представлялось современникам. Неосознанная подмена того, «что было на самом деле», образами, которые были порождены этим самым «что было», а также отождествление современных образов с образами людей прошлого — источник химер общественного сознания, основа для пропагандистских трюков самых разных свойств и качеств.

При этом текстология занимает подобающее ей место в гуманитарном исследовании. При таком подходе не только точнее определяется область ее «юрисдикции», компетенции и приоритетов, но и намечаются сферы, в которые она вторгаться не может и не имеет права — в частности, для историков, в вопросе преодоления того, что обычно называют потребительским отношением к источнику. Полагаю, только двойное — «систематическое» и «несистематическое», «извне» (текстологическое) и «изнутри» (генетическое) — прочтение древнерусских источников позволит ближе подойти к пониманию их текстов, сделать следующий после А.А. Шахматова шаг в научном изучении древнерусского летописания как исторического источника и, главное, сделает выводы максимально верифицируемыми.

1 Подробнее см.:
1   2   3   4

Разместите кнопку на своём сайте:
Рефераты


База данных защищена авторским правом ©referat.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Школьные рефераты
Главная страница