И. Н. Данилевский в свое время Ф. Шлейермахер сформулировал принцип строгого разделения




Скачать 456.86 Kb.
НазваниеИ. Н. Данилевский в свое время Ф. Шлейермахер сформулировал принцип строгого разделения
страница1/4
Дата27.01.2013
Размер456.86 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3   4
Какая текстология нужна историкам?

И.Н. Данилевский


В свое время Ф. Шлейермахер сформулировал принцип строгого разделения герменевтики (искусства правильно понимать текст в его герменевтическом и психологическом истолковании) и критики (критического изучения вопросов подлинности источника по преимуществу). В отличие от произвольной интерпретации, такая герменевтика — собственно понимание: определение и преодоление культурно-исторической дистанции между историком и сознанием людей прошлого с целью установления смысла, заложенного автором текста1. Сегодня она, видимо, должна если не вытеснить, то уж, во всяком случае, занять подобающее ей место рядом с традиционной интуитивной, а потому предельно субъективная интерпретацией исторических источников (под которой все чаще понимается «интерпретация интерпретаций»).

Естественно, при такой постановке вопроса особое значение приобретает вопрос верификации результатов понимания источника2.

Залогом надежности и, главное, проверяемости полученных смыслов и значений текста (т.е. возможность получить такие же результаты) является, видимо, параллельное изучение текста в двух направлениях: «внешнем» и «внутреннем», «извне» и «изнутри».

Преодоление того, что с легкой руки С.Н. Чернова получило наименование «потребительского отношения к источнику»3, связывается исключительно с методикой, предложенной на рубеже XIX–XX вв. А.А. Шахматовым. Ее принято характеризовать то как сравнительно-текстологический, то как сравнительно-исторический, то как историко-текстологический, то как историко-филологический метод, то как метод логически-смыслового анализа. Согласно этому методу (как бы его ни называть), единственной гарантией получения достоверного знания служит предварительный текстологический анализ источника. Начиная с работ А.Е. Преснякова и М.Д. Приселкова4, именно текстологическому анализу (как бы он ни назывался) все чаще отводится роль едва ли не основного источниковедческого метода5. Показательна в этом отношении оговорка одного из ведущих современных исследователей позднего русского летописания. Критикуя «представление о недостаточности собственно источниковедческих методов», В.Г. Вовина-Лебедева добавляет: «главным из которых в русской, да и вообще в европейской науке признавался сравнительно-текстологический метод»6. Мало того, многими исследователями летописеведение, скажем, вообще рассматривается как часть текстологии7. Недаром в последние годы едва ли не все крупные исследования по истории древнерусского летописания сводятся преимущественно к текстологическому анализу8.

Видимо, за подобной точкой зрения чаще всего скрывается не до конца осознанное отождествление текстологических и источниковедческих процедур: анализа списка с тем, что некоторые исследователи называют внешней критикой источника, изучения собственно текста — с его внутренней критикой, а интерпретации литературного произведения (и текста источника как литературного произведения) — с исторической реконструкцией. Между тем, процедуры эти различны, и между ними существует некий зазор.

Не вполне ясное ощущение разрыва между текстологией и источниковедением послужило основанием для прямо противоположной точки зрения, согласно которой: «текстологии может быть оставлена лишь формальная классификация списков и редакций, установление формальных взаимоотношений текстов, выявление формальных особенностей их, причем содержательный смысл всех установленных отличий может быть понят лишь в рамках историко-филологических наук»9. Впрочем, она не нашла поддержки у большинства исследователей.

Однако, ни сторонники расширительного толкования функций текстологии в источниковедческом исследовании, ни их противники не уточняют, как и в какой степени результаты изучения истории текста влияют (и влияют ли вообще) на его интерпретацию.

В принципе, всю информацию источника можно условно разделить на два типа. К первому относится фактическая информация, отображающая реальные обстоятельства дела, а ко второму — общие места («отвлеченные истины общего характера»), включающие «топосы», цитаты, «бродячие сюжеты» и т.п. При этом, информация первого типа, в свою очередь, может быть разделена на ту, которая может быть проверена по показаниям других — независимых от изучаемого — исторических источников, и ту, которая является уникальной.

Сравнение информации разных источников, описывающих одно и то же событие, собственно, и создает основу ее верификации. При этом роль текстологии чрезвычайно велика: именно она должна доказать, что сравниваемая информация имеет различное происхождение.

Если же фактические сведения источника не подтверждаются данными, почерпнутыми из других текстов, исследователь вынужден опираться лишь на «внеисточниковую информацию», собственные интуицию и «здравый смысл». Соответственно, получаемые в таком случае результаты носят, в лучшем случае, гипотетический характер, но чаще не выходят за рамки догадок и предположений.

Наконец, именно текстологический анализ позволяет утверждать, что те или иные сообщения автор источника заимствовал из предшествующих текстов.

Однако на этом функции «классической» текстологии в источниковедческом и историческом исследовании исчерпываются. Сама по себе она никак не может повлиять ни на общую характеристику источника, ни на понимание того или иного его фрагмента.

Скажем, совершенно неясно, следует ли учитывать при истолковании выявленные в ходе текстологического анализа цитаты, инкорпорированные в исследуемый текст. По умолчанию, считается, что их надо элиминировать из «производного» текста и исключать из его интерпретации10. И это логично: какую информацию об изучаемом явлении может дать текст, написанный совсем по другому поводу и, чаще всего, совсем в другое время? С точки зрения позитивистской, — никакой. Когда имеешь дело с произведениями, подобными Слову или Молению Даниила Заточника, которые практически полностью состоят из цитат11, любое умозаключение «от текста к реальности» чревато самыми тяжелыми последствиями. Включение в позитивистские построения информации, почерпнутой непосредственно из цитат, приведенных автором источника, ставит исследователя в ложное положение, а все «реконструкции», основанные на них, оказываются фикциями. Именно поэтому существующая традиция исключать при интерпретации текста все выявленные в нем цитаты представляется в высшей степени логичной.

Это, однако, не снимает вопроса: несут ли эти цитаты какую-то историческую информацию?

Ответ очевиден: несомненно. Автор источника, безусловно, — вопреки убеждениям некоторых современных исследователей, — не только «пытается понять», но и явно — в отличие от многих исследователей, — прекрасно понимает, «что он пишет и переписывает». Любая цитата — не архитектурное излишество, а важная составляющая произведения, которое этот автор задумал. И мы не имеем права пренебрегать такой информацией. Следовательно, вопрос в том, как корректно использовать эту особенность источников для получения достоверных, верифицируемых результатов.

Оценка «текстов с цитатами» с точки зрения их информативности резко изменяется, когда историк пытается ответить на вопрос, не что описывает источник (а это, заметим, — вовсе не то же, что он пишет), а о чем он говорит.

Обнаружив безусловные текстуальные параллели в летописном рассказе об ордынском нашествии с Поучением о казнях Божиих, читаемых в Повести временных лет, один из самых авторитетных современных российских историков В.А. Кучкин утверждает, что эти параллели «представляют значительный интерес для суждений об источниках новгородского свода 30-х годов XIV в. или его протографов, но не для суждений о том, как понимал и оценивал иноземное иго новгородский летописец… Детальный анализ цитаты вскрывает уже не мысли людей XIII–XIV вв., а идеи XI столетия»12. В случае, если бы речь шла о попытке восстановить конкретные детали описываемого летописцем события («как оно происходило на самом деле»), В.А. Кучкин был бы, несомненно, прав. Однако речь идет не об этом, а об оценке события, о раскрытии его смысла для читателей летописи. Между тем, автор летописного рассказа об ордынском нашествии явно не случайно вспомнил цитату из Поучения. То, что он использует «идеи XI столетия» для описания, а, главное, для оценки произошедшего в XIII в., несомненно, свидетельствует о схожести — для автора и «актуальных» (для него) читателей анализируемого текста — самих событий и их оценок.

Цитаты (с их памятью контекста), представляют собой чрезвычайно важный для историка источник информации о восприятии, оценках и характеристиках изучаемого им события автором текста нарративного источника, в составе которого эти цитаты выявлены в результате текстологического анализа — при полной бесполезности их для реконструкции самого события как такового.

«Классическая» текстология не дает ответа и на вопрос, как быть с текстами, источники которых установить не удается, либо направленность разночтений между которыми собственно текстологическими методами не может быть установлена однозначно13.

Недаром исследователи раннего отечественного летописания время от времени начинают заниматься поисками ранних протографов Повести временных лет. Так, пытаясь выявить летописные памятники Х в., на которые якобы опирались составители Повести временных лет и предшествующих ей сводов XI в., М.Н. Тихомиров и Б.А. Рыбаков привлекали летописи XVI в., содержащие своеоб­разные (отсутствующие в Повести) сведения о древнейшем периоде, — Устюжский свод и Никоновскую летопись14, а многие исследователи пытались с этой же целью использовать «избыточные» известия В.Н. Татищева, в частности, данных, почерпнутых из Иоакимовской летописи15.

Без таких «текстологических достроек» придется признать (как это делал М.Н. Тихомиров, критикуя, правда, не свои выводы — Д.С. Лихачева): если относить начало русского летописания к XI в., окажется, что «вся древнейшая история Руси фактически представляет собой пересказ различного рода преданий, а тем самым и достоверность сведений по истории Руси первой половины XI века снижается до крайности. Какую ценность как исторический источник может иметь, например, рассказ о княжении Игоря, если он записан более чем за 100 лет после описываемого в нем события?»16. Именно отсюда берут свое начало догадки о существовании «Сказания о первоначальном распространении христианства»17, «Сказания о русских князьях Х в.», «Повести о начале Руси», летописи Осколда18 и Ярослава Святославовича, древлянской летописи, свода Владимира, а также другие гипотезы, не имеющие текстологического обоснования19. Их авторы, говоря словами Я.С. Лурье, «невольно возвращаются к дошахматовским методам разложения летописных сводов на отдельные элементы»20. Вот откуда — а вовсе не из текстологических наблюдений — неодолимое стремление непременно учуять дух русского фольклора, народных преданий, «устных летописей» в ранних летописных сообщениях21.

Все это — проявления определенного кризиса традиционного понимания источников, основывающегося на классическом текстологическом анализе. При всех неоспоримых достоинствах такого подхода исследователи, использующие его, все чаще сталкиваются с тем, что он — впрочем, как и любой другой метод — имеет свои ограничения. И их уже нельзя игнорировать.

Критические замечания в адрес шахматовской методики, сводящей источниковедческий анализ к текстологии, звучали уже не раз. И если оппоненты-филологи, как правило, ставили в упрек даже самому А.А. Шахматову отход в его историко-литературных построениях от «чистой» текстологии, то историки, напротив, полагали, что великий исследователь слишком узко подходил к летописям, замыкаясь исключительно в текстологических построениях, — вне той исторической среды, которая их породила.

Так, с одной стороны, В.М. Истрин вполне справедливо отмечал, что гипотезы А.А. Шахматова далеко не всегда основывались на собственно текстологических наблюдениях22. Эта мысль позднее получила развитие. Один из наиболее последовательных современных преемников А.А. Шахматова, Я.С. Лурье подчеркивал: «датировка Древнейшего свода, предложенная А.А. Шахматовым, имела предположительный характер, и реконструкция этого свода лишь в небольшой части опиралась на сравнительно-текстологические данные»23. Этот же исследователь отмечал: «примером шахматовских “больших скобок” можно считать его гипотезу о “Полихроне Фотия” 1423 г. — общем источнике свода 1448 г., …Ермолинской летописи и Хронографа. Исследованиями последних десятилетий установлено, что и Ермолинская и Хронограф восходили не к “Полихрону Фотия”, а к сводам второй половины и конца XV в.; предположение о “Полихроне Фотия” лишается поэтому своей текстологической основы»24. При такой постановке вопроса остается неясным, какие же собственно «текстологические основы» были у этой гипотезы до того, как текстологический анализ установил связь Ермолинской летописи и Хронографа со сводами второй половины XV в.? И почему эта гипотеза «лишается своей текстологической основы» только теперь? Быть может, ее не было и прежде, а была лишь догадка, с помощью которой А.А. Шахматов пытался объяснить текстуальные совпадения в изучавшихся им источниках?

С другой стороны, В.Т. Пашуто, например, считал25, что А.А. Шахматов неправомерно сводит исторические условия, породившие летописи, лишь к «литературной среде» — «тому составу сборников и сводов, где обретаются эти своды»26. Из этого делался очень важный вывод: «Отдельные попытки Шахматова дать какое-либо смысловое объяснение полученным им чисто механическим путем построениям были произвольны как в деталях, где он широко применял конъектуральную критику, стремясь к “естественному истолкованию” “простого смысла”27 текста, в отрыве от общей тенденции источника, в составе которого он сохранился, так и в целом»28, а потому «в чистом виде его текстология служила практике буржуазной историографии эпохи империализма»29. При этом, естественно, подразумевалось, что «общая тенденция источника» заведомо известна любому мало-мальски квалифицированному историку-марксисту. Позднее эти критические положения В.Т. Пашуто были поддержаны и развиты30.

Так, А.Г. Кузьмин завершил критический анализ методологических подходов к изучению раннего летописания следующим пассажем: «Формальное сопоставление текстов всегда имеет тенденцию к замыканию их “в искусственном мире самодвижения редакций и разночтений”31. Достоверные данные из текстов могут быть получены при условии, если сравнение постоянно соразмеряется с той общественно-исторической средой, в которой возникли и обращаются изучаемые памятники. Встречая сходные описания, говорит Б.А. Рыбаков, исследователь “обязан убедиться в невозможности возвести их к жизни и лишь после этого говорить о литературном воздействии”32. Именно установление связи между текстом и породившей его общественной средой должно составлять основное содержание летописеведческого исследования. Безусловно, это несравнимо более сложная задача, чем констатация фактов текстуального расхождения и сходства. Но без ее решения текст не может быть даже правильно прочитан»33.

Обращает на себя внимание, что подобная критика шахматовской методологии явно неудовлетворительна, поскольку «правильное» прочтение самого источника и установление его «общей тенденции» либо сводятся к результатам формально-текстологического сопоставления (без объяснения, как данные текстологии можно «перевести» в общую характеристику источника34), либо предшествуют собственно научному изучению его текста.

Попытку выбраться из этого порочного круга недавно предпринял С.Я. Сендерович. Он предложил свой «выход за пределы шахматовской перспективы в рамках научной методологии», в котором «господствует не генетическая система отношений, а контекстуальная: внутренний анализ летописных текстов здесь включается в интертекстуальную перспективу»35. «Контекстуальный подход», по определению его автора, «нацелен прежде всего на поиски
  1   2   3   4

Разместите кнопку на своём сайте:
Рефераты


База данных защищена авторским правом ©referat.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Школьные рефераты
Главная страница