Юрислингвистика -7: язык как феномен правовой коммуникации




НазваниеЮрислингвистика -7: язык как феномен правовой коммуникации
страница3/34
Дата27.01.2013
Размер4.45 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34
правовая коммуникация, ср.: «Участники правоотношений, выступающие субъектами права, передают и получают информацию при помощи определенной знаковой системы (языка), и между ними происходит акт общения, который можно назвать правовой коммуникацией» [Любимов, 2002б, с. 133]. Возводя свою концепцию к трудам К. Шеннона и Р. Якобсона по теории коммуникации, автор называет субъектами правовой коммуникации государство (правотворческий орган) и правоприменителя, язык же (государственный язык Российской Федерации) трактует как коммуникативный код. Характерно, однако, что в другой работе данного автора статус языка несколько повышается : «язык законодательства, в том числе конституционного уже предлагается рассматривать не как элемент юридической техники, а как лингвистическую субстанцию, которая, являясь средством выражения воли законодателя как фундаментальной основы законотворчества, взаимодействует с юридической техникой и обеспечивает прохождение акта правовой коммуникации». Иными словами, Н.А. Любимов осуществляет попытку совмещения представлений о юридическом языке как и инструменте, и как форме существования права.

Решительное и последовательное отмежевание от прежних инструментальных представлений о роли языка в праве содержится в работах А.С. Александрова (например: [2000; 2004]) и А.В. Полякова (например: [2001; 2004])1. Концепции данных ученых имеют общие черты, заключающиеся, с одной стороны, в отрицающем пафосе, направленном на прежние идеологические основания теории права, возводящие его к различным социо-культурным ценностям. Это касается и роли языка; ср.: «Так, советская юриспруденция вместо языка в центр правового универсума поместила социально-экономический базис, якобы порождающий нормативность» По мнению советских правоведов , язык только отражает правовые сущности, но никак не определяет и не предписывает их <…>. Ученые считали язык средством выражения воли победившего класса, которая творит и новый мир» [Александров, 2004, с. 18]. С другой стороны, данные концепции объединяет конструктивные идеи: стремление построить модель права как онтологической структуры на основе феноменологической методологии, взгляд на право как на интерсубъективный (коммуникативный) феномен, на генезис права, возникающего в результате объективации в текстах и легитимации социальных практик, имеющих, по Л.И. Петражицкому, «императивно-атрибутивное» психическое значение и социокультурный смысл; право, по выражению А.С. Александрова – одна из семиотических практик власти по сохранению социальной структуры». Понятие «правовая коммуникация» приобретает высокую теоретическую значимость в работах А.В. Полякова [Поляков, 2001; 2004] . В соответствии анализируемой концепцией язык в правовой коммуникации занимает ядерное, структуроообразующее положение, сама юридическая деятельность тесно увязывается с речевой деятельностью, которую можно квалифицировать как оязыковление правовых отношений в законотворческой деятельностью и интерпретацией ее результатов в деятельности законоприменительной. В «сильном» варианте такого моделирование права предполагает высокую степень субъектности языка. Интерпретационная деятельность при таком подходе отождествляется с правовой, текст с правом («текст=право», «право=текст» - термины-метафоры А.С. Александрова). Принципиальным моментом обеих концепций является выдвижение на первый план интерпретационной деятельности, которая, будучи по своей природе субъективной, противостоит представлению о правовой (судебной) истине как объективной категории. Множественность интерпретации (неотрывной от речевой деятельности) – способ бытия истины. Судебная истина вся в словах. Язык заставляет нас проговаривать «истину», признаваемую такой нашими слушателями» [Александров, 2004, с 8]. «Текст права – это не продукт деятельности законодателя или правоприменителя, не результат чтения толкования, то есть конечный смысл текста, но поиск смысла текста=права, как постоянная деятельность по проявлению эффекта права в дискурсе» [Александров, 2004, с. 13] (выделено нами. – Н.Г.). Этот тезис теоретика права любой лингвист «неизбежно» будет ассоциировать с широко известным в лингвистике положением В. Гумбольдта: « язык – не ergon, а energeya», которое часто переводят так: «язык, не орган, а деятельность». Так что, лингвисты уже давно понимали ограниченность инструменталистских концепций языка.

Очерченная тенденция дает дополнительные и существенные обоснования для лингвистического взгляда на правовую коммуникацию и основания для того, чтобы полагать, что в сравнении языка и права и в том и другом могут быть выявлены существенные для них свойства.

В правовой системе коммуникативный аспект возникает уже при самом позитивистском определении права как особой формы взаимодействия государства и общества, что позволяет рассматривать это взаимодействие как своеобразный диалог власти и народа, а само право (систему социальных норм) как некий конвенциальный код для осуществления такого диалога. По генетическому содержанию правовые нормы представляют юридизированные социальные отношения разного типа – этические, политические, экономические, воплощается же это содержание в естественно-языковых формах, поскольку они необходимо обращены в конечной цепи детерминации к рядовому члену общества – носителю естественного, неспециализированного языка. Говоря о форме, мы имеем в виду не столько форму как материальное воплощение, сколько оязыковление в широком смысле и прежде всего соответствующее структурирование, подведение под языковые внутренние пропозиции, то есть говорим о внутренней форме языка и о структурном соответствии (изоморфизме) правовой и стихийно-языковой коммуникации. Одновременно правовой язык не может не быть кодом, отрицающим» прямое соответствие со стихийным языком, хотя бы по той причине, что он формируется, функционирует и развивается в другой системе значимостей, владение которой предполагает не просто расширенный или углубленный понятийно-терминологический аппарат, а в сущности, другие коммуникативные презумпции и другой тип коммуникативного (языкового) сознания. Тысячелетняя правовая культура выработала не только поверхностный слой спецификации по отношению к естественному языку, но и ее глубинные структуры. И это главная антиномия юридической лингвистики, которую ей предстоит разрешать, но вряд ли удастся разрешить до конца, особенно в практическом плане. Наивно полагать, что она решается лишь элементарными требованиями юридической техники к простоте, ясности, четкости, понятности юридического языка, которыми заполнены многие научные работы, учебники по теории государства и права и практические пособия по законодательной технике и толкованию текстов закона. На каком-то этапе реализации этих требований, если на них настаивать бесконечно, она может привести к непредсказуемому результату – нивелированию позитивистской стороны права и сведения его к праву естественному, что вряд ли соответствует современным, сверхсложным по сути, взаимоотношениям государства и общества, обслуживание которых предполагает столь же сложный институт права и юридическую технику как его важнейший атрибут (или – в некоторых концепциях, о которых скажем ниже, - способ существования права). Несводимость правовых презумпций, лежащих в основе юридического языка, к презумпциям естественного языка столь же аксиоматический тезис, как и необходимость доведения юридических требований до сознания рядовых граждан, вопреки теоретическому тезису о его недостижимости. Думается, что эта антиномия не может быть описана иначе, чем через принцип дополнительности, как раз и предполагающий создание моделей на основе несовместимых или даже взаимоисключающих отправных точек.

Мы полагаем, что главной стратегией достижения относительной гармонии обыденного и правового сознания (а вслед за ней и гармонии естественного и юридического языков) в практическом плане должно стать сближение знаний: юристы должны представлять закономерности функционирования естественного языка, особенно обыденной интерпретации, определяющей понимание любых, в том числе и юридических текстов, а лингвисты должны иметь представление об особенностях юридического функционирования языка. Линия на «понятность» важна и необходима, но вторична. Мы уже неоднократно высказывали мнение о том, что «упрощение» текста закона часто создает лишь иллюзию его понятности любым членом общества, особенно это касается текстов, содержащих слова, которые на первый взгляд кажутся общеизвестными. Во всяком случае, сторонники бесконечного упрощения юридического языка для внедрения сути закона в сознание рядовых носителей языка должны иметь в виду достаточно простые положения относительно профессиональной принадлежности языка закона. Ср., например: «В сущности, в каждой формулировке закона кроется своеобразный юридический смысл, усвоение которого достигается при помощи основательных профессиональных юридических знаний» [Алексеев, 1999, с. 107]; «Настоящий профессиональный язык – это язык специалистов и для специалистов <…>. Особенность юридического языка специалистов лежит в применение выражений, которые по форме согласуются с обыденным языком, однако по своему значению могут отклоняться от повседневного языка» [Настольная книга, 1991, с. 43]. Формирование представлений о специфике юридического языка, отличающей его от языка обыденного, – одно из важных направлений правовой лингводидактики в этой сфере.

Мы уже высказывали мнение о том, что «упрощение» текста закона часто создает лишь иллюзию его понятности любым членом общества

Главный фактор «несовместимости» естественного и юридического языка на глубинном, модально-интенциональном, уровне, на наш взгляд, имеет две тесно связанных признака, определяемых сущностью правовой коммуникации.

  1. Право исходит из необходимости принуждения отдельных членов общества подчиняться общесоциальным нормам, и этой функции подчинены всего его компоненты, включая языковые. Отсюда вытекает, что ведущая интенциальность юридических текстов – волеизъявление законодателя, а ведущая модальность - императивная (командная)1. Рассмотрим далее этот положение покомпонентно.

а) О субъекте волеизъявлении. Данный вопрос, весьма важный для коммуникативного представления права, сложен и диалектичен. В содержательном плане этот вопрос неотделим от философии права , в частности, он, как можно предположить, по-разному решается в рамках концепций позитивистского и естественного права. В первой концепции законодатель предстает как субъект отчасти технический, оформляющий волеизъявление народа (возможно, через опосредование воли государства), во второй, где право трактуется как императив, стоящий над государством, роль воли законодателя как субъекта права актуализируется в большей мере.

Остановимся на языковых проявлениях этой парадигмы. Реализуя избранную нами установку на проекцию лингвистических понятий в сферу правовой коммуникации, отметим в связи с этим два таких момента. 1) В правовом узусе сложились два устойчивых выражения с термином волеизъявление: волеизъявление народа (населения, избирателей) и волеизъявление законодателя, которые, нужно полагать и связаны с естественной и позитивной концепциями права1. Для аналогии: в лингвистике выработалось, устоялось и терминологизировалось важное для теории языка выражение «рядовой носитель языка», иногда встречается также выражение «рядовой пользователь языком». По отношению к праву, закону такие выражения, по видимому, не выработаны, или они «не на слуху» и нам не известны. Кем же является согласно юридической фразеологии рядовой законопослушный гражданин по отношению: носителем закона, пользователем законом, объектом законодательной деятельности или, может быть, ее субъектом-«заказчиком» (вспомним в связи с последним выражения волеизъявление народа, гражданина, избирателя)? Вряд ли этот вопрос есть только вопрос об устойчивых словосочетаниях и их терминологизации. Скорее, проблема заключается в состоянии юридической фразеологии, в которой следует видеть то, что в юридическом дискурсе отражается реальное правовое сознание, правовая практика и теория права. Если признать языковой контент-анализ приемом, объективно отражающим бытие правового сознания, практики и теории в их единстве, то реально существующим в правовом дискурсе является лишь устойчивое выражение законопослушный гражданин – вот оно, нужно полагать, и отражает представление (ментальность) нашего общества относительно правовой (законодательной) субъектности его (общества) рядового члена. Ср. обычный для работ по юридической технике тезис: «Внешнее изложение правового акта предполагает, что право воздействует на волю и людей только с помощью языка. Именно язык служит средством передачи информации о содержании правовых предписаний, с его помощью мысль законодателя оформляется и становится пригодной для внешнего использования» [Белоконь, 2002]. Приведем также вполне типичное высказывание, иллюстрирующее объектность рядового гражданина в аспекте правовой коммуникации (в тексте цитируемого оригинала далее обозначаемой аббревиатурой «ПК»): «В настоящее время правовая коммуникация и коммуникативная функция ПК характеризуется жесткой односторонностью направления информации и ассиметричностью передающей и принимающей сторон. В подавляющем большинстве случаев в качестве коммуникатора выступает законодатель или иной государственный орган, который обладает определенными властными полномочиями в отношении гражданина – реципиента. По этому каналу идет односторонняя передача информации «государство – индивид». В этой связи задачей ПК является развитие двусторонней связи, по которой гражданин мог бы проявить активность, подать юридически значимый информационный сигнал о своих предпочтениях» [Баумова, 2005]. Главный момент в приведенной цитате заключается в вопросе, насколько прав автор, говоря об односторонности правовой коммуникации.

В теории языковой коммуникации противопоставлены модели, отражающие субъектно-объектные отношения, которые характерны для манипулятивной коммуникации (представление о том, что право воздействует с помощью языка на волю людей в какой-то мере близки этой модели), и модели, отражающие субъектно-субъектные отношения, при которых диалог трактуется как процесс взаимодействия, приводящий к интегративному состоянию участников общения [Сухих, 2004].

б). О модальности текстов закона. Их императивность очевидна. Для них неприемлема модальность сослагательного наклонения в любых ее оттенках (желательности, предположения, сомнения, допущения). Так, скажем, трудно представим текст закона с частицами и модальными словами типа вря-д ли, желательно, и даже не исключено или возможно. Более того, достаточно диктумные обороты типа «как правило» или «обычно» противоречат духу языка закона, они, по выражению А.С. Пиголкина, «дают возможность практически не исполнять закон, произвольно им жонглировать» [Пиголкин, 1998].

Важно отметить, что на уровне внешней формы глаголы в повелительном наклонении не используется в текстах закона. По-видимому, разговорный дискурс таких форм не соответствует официальному предназначению. Императивность текста закона имплицитная, скрытая. Чаще всего она скрывается в семантике контекста с глаголами в форме изъявительного наклонения1. Инвариантный модус текстов закона – предписание: Каждый из соавторов сохраняет свое авторское право на созданную им часть коллективного произведения….; Часть коллективного произведения признается имеющей самостоятельное значение…... – смысл высказываний такого рода в том, что гражданам предписывается считать законным право соавтора, который этим правом через данный закон наделяется (в первом высказывании) и признавать наделяемый через закон юридический статус одной из частей коллективного произведения (во втором высказывании). Варианты юридического императива, по-видимому, разнообразны, но, может быть, они сводятся к трем из них (названных С.С. Алексеевым «троицей» - «три скрытых за формальными категориями элемента, которые дают о себе знать в различных секторах отмеченных юристами конкретного правого материала»); ср. далее: «так, при характеристике разновидностей законов стало обнаруживаться, что существуют законы обязывающие <…>, законы запрещающие <…>, законы дозволительного характера» [Алексеев, 1999, с. 145].

Универсальная формула логической структуры правовой нормы вытекает из модальности предписания и может быть выражена в языке пропозицией «если…, то…., а в противном случае». С.С. Алексеев иллюстрирует это примером фразы из Гражданского кодекса: «Договор о залоге должен быть заключен в письменной форме». Логическая пропозиция выглядит следующим образом: «Если заключается договор о залоге [гипотеза!], то он должен быть совершен в письменном виде [диспозиция!], в противном случае договор признается недействительным [санкция!]» [Алексеев, 1999, с. 66]. Данный прием развертки пропозиций у лингвиста ассоциируется с анализом логической структуры в Грамматике «Пор-Рояль» 1610 года французских ученых Арно и Лансло, ср.: высказывание невидимый бог создал видимый мир содержит три пропозиции: бог невидим, мир видим, бог создал мир. Данные параллели - не реплика в сторону, а иллюстрация основного, пафосного тезиса настоящей статьи, заключающегося в утверждении о наличии изоморфизма в глубинных структурах правовой и языковой коммуникации.

2. Второе свойство юридического языка, отличающее его от языка естественного, – однозначность понимания текста закона как желаемое его качество, на основе которого законодатели объявляют свое стремление достичь эффективности взаимодействия двух главных субъектов правовой коммуникации – власти и общества. В естественном языке тенденция к определенности смысла также, разумеется, необходима, но в нем она проявляется лишь как некий вектор, действующий в принципиально допустимом поле вариативности интерпретаций, и главный механизм интерпретативного действия в условиях обычной коммуникации – выбор варианта понимания высказывания, соответствующего коммуникативной ситуации1. Юридическая техника выработала немало формальных, логических и функционально-семантических приемов для достижения однозначности и преодоления возможности множественной субъективной интерпретации. В области модуса – это прежде требование максимального объективизма, в частности, устранения из юридических текстов различного рода субъективных проявлений: оценочности, эмоциональности, художественных украшательств, в области диктума – использование слов, за которыми стоят устойчивые, определенные понятия. В этом смысле юридический текст самым тесным образом связан с научным дискурсом: за каждым словом термином стоят дефиниции, прошедшие верификацию в юриспруденции как науке и в законодательной практике. Они не только объективны (с научной точки зрения), но и легитимны (то есть официально признаны); существенным образом тенденцию к сближению объективности и легитимности укрепляет судебная экспертиза конфликтных текстов [Голев, 2002]. В области диктума борьбу с множественностью субъективных интерпретаций олицетворяет жесткая семантизация юридических терминов и суждений на их основе. По́левой организации естественной семантики отдельного слова и лексико-семантических групп слов, диффузности семантических границ между членами таких групп, бесконечной смысловой валентности языкового знака, стремящегося к обозначению широкого спектра смыслов2 юридическая техника и юридическая герменевтика противопоставляют принцип максимальной конкретизации и максимального ограничения смысла, определенности смысловых границ между словами, тождественности употребления смысла одного термина в разных контекстах и текстах, непротиворечивости суждений.

Драматизм юридической техники в ее нынешнем состоянии в этих вопросах заключается в принципиальной непримиримости «позиций» законодателя как автора текста закона и рядового гражданина как его потребителя. Обыденное языковое сознание не может действовать иначе, чем в режиме субъективной интерпретации, мягкой семантизации и приблизительного отождествления. Для него ближе постмодернистское представление о множественности интерпретаций как основном способе бытия истины, чем «аристотелевская формальная логика», к которой склоняется логика юридическая. Ср.: «…Бессмыслицей являются и попытки навязать читателю какое-то «единственно верное» понимание читаемого: каждый вычитывает из текста то, что соответствует его целям, ожиданиям, уровню компетентности и т.д., при этом «наивный» читатель независимо от своей воли и желания оказывается интерпретатором текста, отличаясь от специалиста (литературоведа или лингвиста) тем, что он отталкивается не от соответствующих теоретических построений, а от имплицитных (возможно, весьма смутных) представлений о типологических особенностях текстов разной жанровой принадлежности в дополнение к «житейской мудрости» и знанию того, что, как и почему случается в окружающем его мире, как к этому принято относиться и т.д.» [Залевская, с.16]. Тем самым рядовой читатель неизбежно осуществляет «перевод» профессионального юридического языка на язык обыденный, не отрывный от субъективных наслоений разного рода.

Попытка же перекрыть канал «субъективности» в этом плане ведет к отрыву права от общества, превращению права игру в бисер, в кастовую деятельность, юридический язык – в язык «посвященных». При таком перекрытии изменяется коммуникативно-правовая ситуация, ее субъектами становятся не власть и народ, государство и общество, а законодатель и профессиональный законоприменитель. Если продолжать далее эту линию и настаивать на тезисе, что непонимание закона, равно как и его незнание в этой ситуации не избавляет от ответственности, то в этом случае непосредственное понимание и толкование текста закона законопослушным гражданином становится как бы неактуальным, и между ним и законом должен всегда вставать специалист (например, адвокат). Абсурдность этой гипотетической ситуации очевидна: закон в данных условиях теряет опору в ментальной (а следовательно, и в этической) сфере людей и в силу этого не может выполнять профилактическую функцию.

Тем не менее в юридической литературе существует определенная недооценка интерпретационной деятельности рядовых пользователей закона. Даже беглое изучение того, как представлена в ней тема «Толкование закона» показывает, что явное предпочтение оказывается официальному (легальному) толкованию, а из неофициальных толкований менее всего привлекает внимание теоретиков юриспруденции именно обыденное толкование, которое по существу оказывается не исследованным. Особенно этот тезис справедлив по отношению к обыденному уяснению 1, и данное понятие, равно как и термин, еще не востребованы юридической наукой. В лучшем случае обыденное толкование и уяснение иногда заслуживают у них снисходительного признания. Ср.: « Хотя в таком (обыденном. – Н.Г.) толковании нередко имеются заблуждения, опрометчивые, поверхностные суждения, надо видеть и то, что обыденное толкование порой не лишено здравого смысла, житейской мудрости, и оно существенно в случаях, когда представители населения, общественности («улицы») принимают то или иное участие в решении юридических дел (например, в качестве присяжных заседателей)» [Алексеев, 1999, с. 141]. Однако если мы признаем главными субъектами правовой коммуникации власть и народ, то обыденное толкование и уяснение не эпизодические акты, квалифицируемые наречием «порой», а непрерывной поток правового сознания народа. Он есть основной «субстрат» функционального существования права и основной механизм осуществления правовой коммуникации. Стихийное (наивное) правовое сознание такое, какое оно есть, и другого законодатели не могут иметь, поэтому если их интересует то, как их слово отзовется, как закон будет реально работать, отношение к обыденному уяснению и толкованию должно быть пересмотрено. По этой причине оно подлежит не снисходительному одобрению «в отдельных случаях», а серьезнейшему системному изучению. Мы полагаем, что это одна из главных задач юрислингвистики. Ее решение прямо связано с прикладным выходом юрислингвистики в правовую дидактику – повышению уровня правовой культуры населения. (ср. примеч. ). Уяснение и толкование с позиций структуры правовой коммуникации исключительно важные ее компоненты (фациенты). В том числе и по такому ключевому вопросу, как вопросу о содержании объекта и субъекта данных ментальных действий и о его (содержания) юридическом статусе.

Применительно к содержанию объекта - это вопрос о том, что подвергается уяснению (и далее толкованию) – либо объективное содержание текста, которое вытекает из него в соответствии с нормами и правилами того языка, на котором они прописаны в законе, либо интенционально-субъективное содержание – то есть, то, что хотел сказать законодатель. Применительно к статусу – это вопрос о том, какой из этих видов содержания (точнее, сторон содержания) имеет юридическую силу. В обыкновенном случае названные стороны содержания не противоречат другу, и вслед за одним (уяснением на основе текстового анализа) гармонично следует другое (толкование воли законодателя), образуя функциональное единство. Однако в случае неясно и неточно написанного закона различие этих сторон актуализируется; особенно часто возникает ситуация выбора акцентов на той или другой стороне при лингвистической экспертизе конфликтных (= неудачных в языковом отношении) юридических текстов. Приведем и проанализируем пример найденный нами в Интернете – сайт с симптоматичным названием «Толкование норм права может помочь». Его автору1 кажется невероятным то обстоятельство, что суд признал правоту истца, основанную на прямом (в выражении автора – лексическом) толковании текста закона, и прокомментировал это следующим образом: «Вся кажущаяся невероятность - это лишь отражение в нашем, увы, искривленном сознании фискального уклона нашего Государства. Ведь именно наша система восприятия норм права и действительности исключает возможность лексического толкования норм права. Проще говоря, НОРМЫ НАЛОГОВОГО ПРАВА МЫ (так уж сложилось) ВОСПРИНИМАЕМ НЕ ТАК, КАК ОНИ НАПИСАНЫ, А ТАК, КАК ОНИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ БЫТЬ НАПИСАНЫ. Мы часто вкладываем в них тот смысл, который, якобы, по мнению налоговиков, в них был или должен был быть заложен. Мы говорим, например: "Под выражением "товар должен быть поставлен", в статье 2 Закона Украины "О порядке осуществления расчетов в иностранной валюте" надо понимать: "товар должен пересечь таможенную границу Украины". Но ведь в указанном Законе написано "должен быть поставлен". введем это в те парадигмы, которые обсуждаются в настоящей статье. «Написаны» & «должны быть написаны» - оппозиция описательного и предписательного отношения к закону. Какое содержание закона легально – «явленное» или «потенциальное»? Какой субъект толкования более легитимен: законодатель, законоприменитель (в данном случае – «налоговик») или рядовой пользователь языка. Принципиально важным для нас здесь еще раз подчеркнуть, что усиление роли рядового гражданина сближается с прямым прочтением текста, с признанием легитимности его результатов. И это обстоятельство не укрылось от сознания вдумчивого читателя юридических текстов из Украины. «Да и вообще, -делится он своими мыслями - зачем главному налоговому ведомству употреблять такие выражения как: "законодатель имел в виду", "данное выражение следует понимать так" и др.? А что будет, если понимать мы станем то, что НАПИСАНО, а не то, о чем думал законодатель, когда это УЖЕ НАПИСАННОЕ только писал. Должен же законодатель отвечать за то, что НАПИСАЛ, не подумавши хорошенько». Невольно вспоминается фраза классика марксизма о публицистике: «Не важно, что ты хотел написать, важно, что написал». Естественно-правовые нормы адресованы ко всем без исключения правоспособным субъектам и призывают следовать содержащимся в них предписаниям, из-за того что те отвечают критериям высшей, абсолютной справедливости. Категоричность этих требований не оставляет возможности для сомнений и колебаний, гарантируя индивидуальному правосознанию высшую правоту в его ориентационной и регулятивной деятельности. Повеления естественно-правовых императивов далеко не всегда соответствуют житейским интересам и конъюнктурно-прагматическим соображениям социальных субъектов. Эгоистически ориентированный рассудок и логика корпоративной морали редко склонны считаться с требованиями высшей справедливости. Между теми и другими постоянно возникают разнообразные противоречия, разворачиваются духовно-практические коллизии, занимающие значительное место в содержании мировой религиозной, этической и философско-правовой мысли на протяжении двух с половиной тысячелетий.

При таком подходе юридический текст, появившись в стенах законодательного органа, как бы отчуждается от законодателя и живет самостоятельной «законоприменительной» жизнью, оставляя его деятельность в области генетической детерминации закона, а толкование обыденное (заметим, что толкование, основанное на естественно-нормативном прочтении текста не может не быть не обыденным!) является частью таковой жизни. Законодатель, как говорится, что написал, то написал, и, написав и утвердив, придал написанному легитимность и легальность, а далее написанное им живет наедине с неофициальными «толкователями» писаного текста – профессиональным законоприменителем и законопослушным гражданином (а в случае их конфликта появляется еще один фациент правовой коммуникации - суд, как в описанном примере).

Реальная жизнь нашего права показывает, однако, что законодательные органы (и опосредованно – государство) не могут смириться с отчуждением продукта своего волеизъявления, переходом его в разряд «генетической детерминации», отсюда особое их внимание направлено на толкование текстов законов, прежде всего на его субъектность и легитимность. Право толкования является серьезным предметом правовой деятельности. Это можно легко увидеть на примере вопроса о статусе так называемого аутентичного толкования - «разъяснения, исходящего от того же органа, который издал толкуемую норму» [Алексеев, 1999, С. 140]. Существует немало попыток и в теории права и правовой практике придать аутентичному толкованию высокий (а во многих случаях и высший) официальный статус и легитимность. Но есть и другая оценка таким попыткам, ср.: «Эта позиция, включая одобрение соответствующей практики, является господствующей в нашей литературе. Между тем очевидно, что подобная позиция (и породившая ее практика) противоречит не только основным началам права и правовой государственности, но и действующему законодательству, которое не наделяет правотворческие органы правом осуществлять официально-общеобязательное толкование каких-либо нормативных актов (своих или чужих). Аутентичное толкование как продукт и выражение неправовой практики государственных органов носит произвольный, самочинный характер и является — в отличие от легального толкования — толкованием нелегальным и неправовым» [Нерсесянц, 1999, с.501]. Данный вопрос и в теоретическом и практическом аспектах имеет долгую и сложную историю, он весьма актуален и остр для современного состояния правовой герменевтики в России, но его рассмотрение не входит (и не может входить) в задачи данной статьи, имеющей своим предметом собственно лингво-герменевтические, а не правовые вопросы. Для нас значимо лишь подчеркнуть и проиллюстрировать тот факт, что эти вопросы выходят в общественную жизнь гораздо более непосредственно, чем принято думать, говоря о столь абстрактных и, казалось бы, периферийных, технических предметах.

В настоящем сборнике представлены взгляды юристов на правовую коммуникацию в аспектах юридической техники и герменевтики (см. Анисимовой И.А., Бляхмана Б.Я., Насырова Р.В., Сорокина В.В.), судопроизводства (статья Александрова А.А.).

Лингвистический взгляд на проблемы лингвистической экспертизы как частного случая правовой коммуникации по «языковому поводу» представлен статьями как новых для «Юрислингвистики» авторов: Балаш М.А., Галяшиной Е.И., Горошко Е.И., Кудряшова И.А., так и уже постоянных участников сборника: Бринева К.И., Голева Н.Д., Жельвиса В.И., Матвеевой О.Н.

В сборнике сформирован традиционный для юриспруденции раздел о юридической риторике (см. статьи Катышева П.А., Князьковой Т.В., Кузнецовой Е.А.) и представлены работы, предметом которых становится рефлексия по поводу использования юрислингвистических знаний в обучении юристов (статья Акимовой И.Л.) и становлении новых междициплинарных отраслей права (статья Новицкого В.А.).

В «Юрислингвистике-7» продолжается публикация библиографии (выпуск 4), разделов «Диалоги в науке», «Юрислингвистические дебюты», «Экспертная лингвистическая практика», «Хроника. Информация. Рецезии».


Литература

Александров А.С. Введение в судебную лингвистику. – Нижний Новгород, 2003.

Александров А.С. Юридическая техника – судебная лингвистика – грамматика права // Проблемы юридической техники: Сборник статей. – Нижний Новгород, 2000.

Александров А.С., Гришин С.П. Перекрестный допрос: Учебно-практическое пособие. – М., 2005.

Алексеев С.С. Право – конституционное социальное образование // Вопросы теории государства и права. Саратов, 1983.

Баумова М.Г. Коммуникативная функция правовой культуры // Проблемы государства, права, культуры и образования в современном мире: Материалы II-й международной научно-практической интернет-конференции/ - Тамбов: Изд-во Тамбовского государственного университета им. П.Г. Демидова) 2005 Электронный ресурс: jurfac@uniyar.ac.ru (Сайт

Бачинин В.А. Антитеза естественного и позитивного права:

философско-культурологический анализ // Общественные науки и современность, 1999, № 6. – С.76-88.

Белоконь Н.В. Лингвистические ошибки в нормативно-правовых документах // Научно-практическая конференция ¨Конституционные чтения¨. 2002 (http://www.law.vsu.ru/cr/docs/d2.htm )

Гамкрелидзе Т.В. О. Якобсон и проблема изоморфизма между генетическим кодом и семиотическими системами // Материалы Международного конгресса «100 лет Р.О. Якобсону» - М., 1966.

Гаспаров Б.М. Язык. память. Образ. Лингвистика языкового существования. М., 1996.

Голев Н.Д. Лингвоперсонологическая вариативность языка // Известия Алтайского госуниверситета, 2004, в.4.

Голев Н.Д. Множественность интерпретации речевых произведений как фактор коммуникативного конфликта между их автором и адресатом // Житниковские чтения -7: Диалог языков и культур в гуманистической парадигме: Материалы науч. конф. / Отв. ред. Н.А. Новоселова. – Челябинск 2004. - С.114-11

Голев Н.Д. О специфике языка права в системе общенародного русского языка и ее юридического функционирования // Юрислингвистика-5: Юридические аспекты языка и лингвистические аспекты права. – Барнаул, 2004.

Голев Н.Д. Об объективности и легитимности источников лингвистической экспертизы // Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвузовский сборник научных трудов / Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2002. – С.14-29.

Голев Н.Д. О суггестивном функционирования внутренней формы слова в аспекте его взаимоотношений с языковым сознанием // Языковые единицы в семантическом и лексикографическом аспектах. Вып.2. - Новосибирск, 1998.

Грязин И. Н. Текст права: Опыт методологического анализа конкурирующих теорий. – Таллин, 1983.

Исаев И.А. Историческая традиция правотолкования: опыт 20-х годов XX века // Оценка законов и эффективность их принятия. – М.: Издание Государственной Думы, 2005.

Копочева В.В. Слово в фидеистической парадигме // Юрислингвистика-6: инвективное и манипулятивное функционирование языка. – Барнаул, Изд-во АлтГУЮ, 2005.

Кострова М.Б. О «языковом» толковании уголовного закона // Правоведение, -2002, №3Ю, - С.136-149.

Лосев А.Ф. Аксиоматика теории специфического языкового знака (стихийность знака и ее отражение в сознании) // Знак. Символ. Миф. – М.Изд-во МГУ. - 1982.

Лосев А.Ф. О бесконечной смысловой валентности языкового знака // Знак. Символ. Миф. – М.Изд-во МГУ. - 1982.

Лотман Ю. М. Cтруктура художественного текста // Лотман Ю. М. Об искусстве. СПб., 1998. С. 43–59. Ruthenia, 2004

Лыкова Н.Н. Язык права как объект исторического изучения // Вестн. Тюмен. ун-та. 2000 . N 4. - С. 79-84

Любимов Н.А. К вопросу о правовой коммуникации в законотворчестве // Юрислингвистика-3: Проблемы юрислингвистической экспертизы. – Барнаул: Изд-во АлтГУ, 2002

Любимов Н.А. Конституционное право России: лингвистический аспект: Авторф. дисс. ….канд. юр. наук. – М., 2002.

Настольная книга по оформлению законов. Перевод с нем. – Кельн: Бундесанцфйгер, 1991. – 180 с.

Невважай И. Д. О соотношении естественного и позитивного
//Правоведение. -1997. - № 4. - С. 164 – 166.

Нерсесянц В. С. Общая теория права и государства: Учебник для вузов. - Издательская группа НОРМА — НФРА-, Москва, 1999.

Пиголкин А.С. Оформление нормативных правовых актов (законодательная техника) // Муниципальное право, 1998, №1.

Поляков А.В. Общая теория права: Курс лекций. - СПб., Юридический центр Пресс, ИНФРА-М. - 2001 -642 с.

Поляков А.В. Общая теория права: Проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода: Курс лекций.- Санкт-Петербург: Издательский дом Санкт-Петербургского государственного университета. 2004.

Правикова Л.В. Судебный дискурс: языковые аспекты // Вестник Пятигорского ГЛУ, вып.3, 2003

Сухих С.А. Личность в коммуникативном процессе. – Краснодар, 2004.

Толкование норм права может помочь // Электронный ресурс:

http://anisim.westportal.net/publications/tolkovanie_norm_prava.html 

Ушаков А.А. Право, язык, кибернетика // Правоведение. 1991. № 2.

Энциклопедический словаря Брокгауза и Ефрона. – СПб, 1890-1907

Юридические понятия и язык права в современных зарубежных исследованиях. Научно аналитический обзор/ Сост. Лёзов С.В. –М., 1986.

РАЗДЕЛ 1. Лингвоюристика: юридическая логика, юридическая герменевтика и юридическая техника


Александров А.С.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

Разместите кнопку на своём сайте:
Рефераты


База данных защищена авторским правом ©referat.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Школьные рефераты
Главная страница