Хрипун, удавленник, фагот




НазваниеХрипун, удавленник, фагот
страница1/5
П А Полн
Дата03.10.2012
Размер0.5 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5
Действие III

Ч а ц к и й


...А тот —

       Хрипун, удавленник, фагот,
Созвездие маневров и мазурки!

      Хрипун — собственно, тот, «кто имеет хриплый голос» (Акад. словарь, ч. 6, с. 1189). Но в данном контексте слово это имеет особое значение.
      По словам Вяземского, некий Одоевский (не князь), который «обогатил гвардейский язык многими новыми словами и выражениями», был, между прочим, и автором слова «хрип», которое «означало какое-то хвастовство, соединенное с высокомерием и выражаемое насильственной хриплостью голоса» (Вяземский П. А. Полн. собр. соч., т. 8, с. 139—140). Это вполне согласуется с другими определениями, которые Чацкий дает Скалозубу: «удавленник», «фагот» (деревянный духовой инструмент с несколько гнусавым тембром). Что же касается происхождения этого «слова», то, по-видимому, Вяземский не совсем прав: слово это существовало в офицерском жаргоне издавна, — правда, несколько с другим значением. Вспоминая о кампании 1805 года, Ф. В. Булгарин замечал: «Офицеров, которые употребляли всегда французский язык вместо отечественного и старались отличиться светскою ловкостью и утонченностью обычаев, у нас называли хрипунами, оттого, что они старались подражать парижанам в произношении буквы r (grasseyer)» (Воспоминания Фаддея Булгарина. СПб., 1846, с. 140—141).
      Маневры — учения войск в обстановке, соответствующей боевым условиям.
      Мазурка — «живой национальный польский танец в 3/8 такта, получил название от мазуров, жителей Мазовии (на северо-востоке Польши. — С. Ф.). С некоторыми изменениями танец их введен во всей Европе» (Толль, т. 1, с. 397). В России этот танец стал модным в начале XIX века. «Мы, — писал М. М. Муромцев, — как приезжие из Польши, завели мазурку, настоящую в четыре пары, с прихлопыванием шпорами; становились на колени, обводили кругом даму и целовали ее руку» (РА, 1890, № 1, с. 79).

Ч а ц к и й

Я странен, а не странен кто ж?

      Тема «странного человека» в русской литературе первой трети XIX века прослежена Б. Т. Удодовым (см.: Удодов Б. Т. М. Ю. Лермонтов. Художественная индивидуальность и творческие процессы. Воронеж, 1973, с. 510—543).
      В 1801 году был издан роман в письмах покончившего самоубийством на 17-м году жизни М. В. Сушкова. В предисловии издателя говорилось: «При издании сих писем мое намерение состоит в том, чтобы представить глазам общества странного молодого человека, описывающего с непонятным для меня хладнокровием собственный свой характер, почти все обстоятельства своей жизни и, наконец, смерти». Причину разлада с жизнью сам герой романа видит в следующем: «Мне скучно, мне чего-то недостает, а это что-то я едва постиг». «Испытаю, — пишет он, — перемена места не переменит ли моей скуки». В записной книжке К. Н. Батюшкова, относящейся к 1817 году, имеется такая автобиографическая заметка: «Недавно я имел случай познакомиться с странным человеком, каких много... Он служил в военной службе и в гражданской службе... Обе службы ему надоели, ибо поистине он не охотник до чинов и крестов. А плакал, когда его обошли чином и не дали креста? Как растолкуют это?.. В нем два человека... Он умеет говорить очень колко; пишет иногда очень остро насчет ближнего. Но тот человек, т. е. добрый, любит людей и горестно плачет над эпиграммами черного человека... Каким странным образом здесь два составляют одно? зло так тесно связано с добром и отлично столь резкими чертами?..» «Странного человека» нарисовал и К. Ф. Рылеев в очерке «Чудак» (1821), в котором находят предвосхищение фабулы «Евгения Онегина». Герой очерка В. Ф. Одоевского «Странный человек» (1822) — в разладе с обществом, «он добивается чего-то мечтательного, едва ли существующего»; герой этот перейдет позднее в повесть Одоевского «Дни досад», которая обратила внимание Грибоедова и положила основание знакомству с Одоевским, перешедшему впоследствии в тесную дружбу.
      Как убедительно показывают приведенные Б. Т. Удодовым примеры, «странный человек» стал в русской литературе первым романтическим героем, чей разлад с жизнью объяснялся прежде всего противоречивостью его натуры, устремленной от обыденного к мечтательному. С точки зрения окружающих людей, он ненормален и смешон, сам же герой трагически ощущает свою непохожесть на остальных.
      В творчестве Грибоедова тема «странного человека» была намечена в его ранней комедии «Притворная неверность», но только в «Горе от ума» получила вполне реалистическую трактовку: романтической устремленности к чему-то неопределенному, мечтательному нет в Чацком: разлад его с обществом имеет социальные причины.

Ч а ц к и й

            Есть на земле такие превращенья
Правлений, климатов, и нравов, и умов...

      Строки эти являются иронической перифразой рассуждения А. С. Шишкова (министра просвещения с 1824 года): «Француз­ская осьмагонадесять века философия, мать французской революции, сделала везде немалые успехи, а потому думали, что она и в России довольно распространилась и что на нее, как на самую сильную чуму нравов, с надежностью можно положиться. Революция значит превращение, собственно же разумеется превращение умов, т. е. представление вещей навыворот, или, как говорится в народе, вверх ногами... Человек, путеводимый ими (революционными правилами. — С. Ф.), привыкает видеть вещи навыворот: в благонравии кажется ему буйство и в буйстве благонравие, в просвещении невежество и в невежестве просвещение, в свободе рабство и в рабстве свобода и т. д.» (Собрание сочинений и переводов Шишкова, ч. 2, с. 286).
      Шишкова пугает призрак революции (фр. révolution — в буквальном переводе — «превращение»), Грибоедов же намекает на нечто противоположное — на реакцию, сменившую «в последние года» либеральные веяния первых лет царствования Александра I, и образной конкретизацией таких «превращений» в комедии становится Молчалин, благонравный раб чужих мнений, в котором, конечно же, «нет этого ума, что гений для иных, а для иных чума».

Пускай в Молчалине ум бойкий, гений смелый,
Но есть ли в нем та страсть? то чувство? пылкость та?
                  Чтоб, кроме вас, ему мир целый
                  Казался прах и суета?
                  Чтоб сердца каждое биенье
                  Любовью ускорялось к вам?
Чтоб мыслям были всем и всем его делам
            Душою — вы, вам угожденье?..
Сам это чувствую, сказать я не могу...

      Нетрудно заметить в этом лирическом фрагменте традиционного для грибоедовской эпохи элегического мотива. Ср.:

 

      Украсить жребий твой
Любви и дружества прочнейшими цветами,
Всем жертвовать тебе, гордиться лишь тобой,
Блаженством дней твоих и милыми очами;
Признательность твою и счастье находить
      В речах, в улыбке, в каждом взоре;
Мир, славу, суеты протекшие и горе —
Все, все у ног твоих, как тяжкий сон, забыть!
Что в жизни без тебя? Что в ней без упованья,
Без дружбы, без любви — без идолов моих?..
      И муза, сетуя, без них
      Светильник гасит дарованья!

 

(Батюшков К. Н. Элегия, 1815.)

 

...Что, что дает любовь веселым шалунам?
Забаву легкую, минутное забвенье;
В ней благо лучшее дано богами нам
      И нужд живейших утоленье!
      Как будет сладко, милый мой,
Поверить нежности чувствительной подруги,
Скажу ль? все раны, все недуги.
Все расслабление души твоей больной;
      Забыв и свет и рок суровый,
      Желанья смутные в одно желанье слить
И на устах ее, в ее дыханье пить
Целебный воздух жизни новой!..

 

(Баратынский Е. А. Коншину, 1820.)

 

...О, как бы я желал пустынных стран в тиши,
Безвестный, близ тебя к блаженству приучаться
И кроткою твоей мелодией души,
Во взорах дышащей, безмолвствуя, пленяться.
      О, как бы я желал всю жизнь тебе отдать,
У ног твоих порой для песни лиру строить,
Все тайные твои желанья упреждать
И на груди твоей главу мою покоить.
      Тебе лишь посвящать, разлуки не страшась,
Дыханье каждое и каждое мгновенье
И сердцем близ тебя, друг милый, обновясь,
В улыбке уст твоих печалей пить забвенье.

 

(Олин В. Н. Стансы к Элизе, 1822.)

      При сопоставлении с этими стихами оригинальность поэтиче­ского голоса Грибоедова проявляется вполне ощутимо. Уход в мир интимных отношений, провозглашенный как эстетический идеал, в элегической традиции также был своеобразным выражением несогласия с нормами «железного века», отброшенного за пределы поэзии. Для Чацкого этот век — реальность, и потому самое высокое чувство любви его насыщается всеми волнениями мира. И еще одно. Он и влюбленный — борец; не успокоения у ног любимой ищет он, не забвения — он считает себя обязанным быть ее защитником и опорой.

Ч а ц к и й

Сатира и мораль — смысл этого всего?

(в сторону)

          Она не ставит в грош его.
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .

Ч а ц к и й

(в сторону)

          Шалит, она его не любит.

      Откликаясь на комедию Грибоедова и не признавая правдоподобия поведения Чацкого, Пушкин относительно данного эпизода пьесы замечал: «Между мастерскими чертами этой прелестной комедии недоверчивость Чацкого в любви Софии к Молчалину прелестна! — и как натурально! Вот на чем должна вертеться вся комедия...» (X, 97). Показательно, что в позднейшей оценке пьесы Белинским та же недогадливость Чацкого будет поставлена в упрек драматургу.
      Пушкин раньше знал Грибоедова как автора салонных комедий, и этот жанр он ценил весьма высоко. Салонная же комедия выработала особый вид сценического диалога, при котором не столь важен был прямой смысл произносимого, как всякого рода двусмысленности, приводящие к забавным нелепицам.
      Вот как, например, в комедии «Взаимные испытания» (1826) Н. И. Хмельницкого ведут беседу герои о только что вышедшей из комнаты Светлане, младшей сестре графини:

Графиня

Мне кажется, успех довольно ваш хорош?

Пламирский

Мне тоже кажется.

Графиня

Помилуйте, чего же
Вам более? Вы так друг к другу оба страстны —
И женитесь?

Пламирский

Когда на это вы согласны.

Графиня

Я счастию сестры не думаю мешать.

(Стихотворная комедия конца XVIII—
начала XIX века. М.—Л., 1964, с. 416.)

      На самом же деле ни в одном слове здесь нет правды. Графиня и Пламирский любят друг друга. Светлана же любит Эледина. И весь этот диалог — только взаимные испытания.
      Похвалы Софьи Молчалину, произносимые ею в легком, светском тоне, Чацкий также не принимает всерьез, видя в них «сатиру и мораль» (то есть обличение и нравоучение).
      Ко времени Белинского традиция салонной комедии в русской драматургии пресеклась, и потому этот эпизод пьесы ему кажется художественно неубедительным.

С о ф и я

      Щипцы простудит.

      Щипцы — прибор для завивки волос, нагреваемый при употреблении.
      «Простужать, простудить — прохолаживать что горячее. Простудить кипяток, горячее кушанье, напиток» (Акад. словарь, ч. 5, с. 943).

М о л ч а л и н

С тех пор, как числюсь по Архивам,
Три награжденья получил.

      «Числюсь по Архивам — т. е. по Московскому архиву старых бумаг. Числящиеся там, согласно приказу 1811 г., могли заниматься делопроизводством в других департаментах или у частных лиц, готовя бумаги к сдаче в архив» (Грибоедов А. С. Сочинения в стихах. Л., 1967, с. 495. Комментарий И. Н. Медведевой).

М о л ч а л и н

Да это, полно, та ли-с?

Татьяна Юрьевна!!! Известная, — притом
                  Чиновные и должностные —
                  Все ей друзья и все родные;
К Татьяне Юрьевне хоть раз бы съездить вам.
.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .

М о л ч а л и н

Как обходительна! добра! мила! проста!
                  Балы дает нельзя богаче,
                  От Рождества и до поста,
                  И летом праздники на даче.

      В ранней редакции комедии образ «государственной дамы» был обрисован еще более выразительно:

Татьяна Дмитревна!!! — ее известен дом,
Живет по старине и рождена в боярстве,
Муж занимает пост из первых в государстве,
Любезен, лакомка до вкусных блюд и вин,
Притом отличный семьянин:
С женой в ладу, по службе ею дышит,
Она прикажет, он подпишет.

(II, 162.)

Изменение   текста   обусловлено,  по  всей   вероятности, цензурными соображениями.
      По преданию, прототипом Татьяны Юрьевны (Дмитревны — в ранней редакции) послужила Прасковья Юрьевна Кологривова, в первом браке Гагарина, урожденная Трубецкая. Декабрист Д. И. За­валишин свидетельствовал:
      «Что касается до Татьяны Юрьевны, то тут автор действительно разумел Прасковью Юрьевну К<ологривову>, прославившуюся особенно тем, что муж ее, однажды спрошенный на бале одним высоким лицом, кто он такой, до того растерялся, что сказал, что он муж Прасковьи Юрьевны, полагая, вероятно, что  это звание важнее всех его титулов?» (Воспоминания, с. 160—161).
      Об этой же чете пишет и М. Гершензон: «Муж — надутый, тупой, бестактный: „Он без намерения делал грубости, шутил обидно и говорил невпопад“ (Вигель); о нем очевидец (А. Я. Булгаков) рассказывает, что он, обругав в собрании (в 1821 г.) одного из своих товарищей по директорству дураком, затем оправдывался так: ясно ведь, что я пошутил; ссылаюсь на товарищей: ну, может ли быть дураком тот, у кого 22 тысячи душ? — Ни дать ни взять, как у Грибоедова:

В заслуги ставили им души родовые.

      Жена была „смолоду взбалмошная“, веселая и живая, и еще в двадцатых годах, несмотря на свои 60 лет, любительница забав и развлечений; ее частые балы славились по Москве богатством и многолюдством» (Гершензон, с. 85).
      Ю. Н. Тынянов, анализируя сюжет «Горя от ума», подчеркивает в нем постоянный мотив «женской власти»:
      «В мертвой паузе общества и государства эта „женская власть“ имела свою иерархию. Молчалин говорит о Татьяне Юрьевне, которая, воротясь из Петербурга, рассказывала про связи Чацкого с министрами, потом про его разрыв. Влияние женщин в разговоре Молчалина с Чацким вырастает в полное подобие женской власти, самой высокой: „Чиновные и должностные — Все ей друзья и все родные“. Чацкий, который едет к женщинам не за покровительством, уже непонятен.
      Действующие лица комедии, обладающие влиянием на всю жизнь, деятельность, обладающие властью, — женщины, умелые светские женщины. Порочный мир Александра, не уничтожившего рабства народа, одержавшего историческую победу в Отечественную войну 1812 г., — этот мир проводится в жизнь Софьей Пав­ловной и Натальей Дмитриевной. И если Софья Павловна воспитывает для будущих дел Молчалина, то Наталья Дмитриевна, сделавшая друга Чацкого, Платона Михайловича Горичева, своим „работником“ на балах преувеличенными, ложными заботами о его здоровье, уничтожает самую мысль о военной деятельности, когда она понадобится. Так готовятся новые кадры бюрократии» (Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968, с. 372—376).
      
  1   2   3   4   5

Разместите кнопку на своём сайте:
Рефераты


База данных защищена авторским правом ©referat.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Школьные рефераты
Главная страница